Я уже говорил, что он был очень сдержанным человеком, свои чувства старался не проявлять, но иногда, особенно когда сердился на наших чиновников, то давал волю своему возмущению, тоже весьма сдержанному, но достаточно сильному.
Особенно возмущался, когда узнавал, что с выставкой тех самых картин, о которых мы говорили, чиновники придумывали какие-то ограничительные варианты: «Ну что же они говорят, что время выставки кончилось, что объехали 20 городов, разве это все города в России, что, с их точки зрения, городов больше нет?» — спрашивал он. «Конечно, есть» — ответил я. «Ну, так в чем же дело? Что они пишут такую ерунду? Отправляйте картины дальше. Пусть выставка ездит по стране».
Также он возмущался и теми, кто расхищал коллекцию Юрия Николаевича. Когда он приезжал на его квартиру и не заставал многих вещей, то это привело его в страшное возмущение. Он не понимал, как это так можно. И мы с ним придумывали, что сделать, чтобы оградить коллекцию от дальнейших поползновений со стороны лихих людей.
Святослав Николаевич всегда много расспрашивал о жизни у нас в стране, что происходит, что волнует людей сейчас, много говорили мы и о международных делах. Поскольку я приехал в Индию из США, то немало знал о том, что американцы творят в мире, и мы с ним все это обсуждали. Он, конечно, был в курсе всех событий, и только хотел знать наши оценки тех или иных явлений, высказывая при этом советы и оценки в весьма отчетливом виде. И если они были нелицеприятны, в том числе и в наш адрес, он этого не скрывал. Поэтому это были очень интересные, содержательные беседы.
Когда я был у него в гостях в Бангалоре, то узнал еще одну грань этого незаурядного и многогранного человека — он не особенно интересовался элементами быта. Когда я сказал ему, какой у него красивый здесь дом, он ответил: «Нет, это не мой дом. Это дом моей супруги. Если что и есть моего в этом доме, то это мольберт, кисти и краски, — вот это мое». И как-то он сказал, что единственное, за что всегда волновался, это пальмы, которые были посажены им рядом с домом, — для Святослава Николаевича они были как живые существа, он очень радел за них. Волновался он и за состояние помещения в долине Кулу, и мы много с ним обсуждали, что и как делать, чтобы сохранить наследие, в том числе и большую коллекцию гималайских растений, мотыльков и прочего материала, имеющего важное значение для научных целей.
Он говорил, что все это не хранится, а просто лежит и может куда-нибудь пропасть, поэтому что-то надо делать. И запланировали мы создать Международный Центр, работающий на базе Кулу. «Ваши ученые могут приезжать, останавливаться там, изучать гималайские растения, целебные травы и прочее.
Это огромное поле деятельности. Почему ваши люди не приезжают?» — спрашивал он. Я объяснял: «Потому, что не знают, что есть такая возможность». С другой стороны, и с деньгами у нас, как всегда, в стране было плохо. Когда же, в конце концов, создали этот Центр, то выяснилось, что туда приехали не наши ученые, а болгарские, и очень прочно там обосновались, поскольку приехали с большим количеством долларов.
