Из дневника Мари:
«... Вчера на кладбище я не могла никак понять значение слов «Пьер Кюри», высеченных на могильном камне.
... Миленький Пьер, мне бы хотелось рассказать тебе, что расцвёл альпийский ракитник и начинают цвести глицинии, ирисы, боярышник – всё это порадовало бы тебя.
Хочу сказать также и о том, что меня назначили на твою кафедру и что нашлись идиоты, которые меня поздравили.
Работаю в лаборатории целыми днями – единственное, что я в состоянии делать.
... Всё мрачно. Житейские заботы не дают мне даже времени спокойно думать о моём Пьере.
... Мой Пьер,... мне хочется сказать тебе, что... мне лучше в пасмурные дни, похожие на день твоей смерти, и если я не начала ненавидеть хорошую погоду, то только лишь потому, что она нужна детям».
Так сквозь мрачные строки пробивается луч света – Мари вспоминает о детях, которым она необходима.
«Мадам Кюри, вдова известного учёного, назначенная профессором на кафедру, которую занимал её муж в Сорбонне, прочтёт свою первую лекцию 5 ноября 1906 года в половине второго пополудни...»
Этот отрывок из тогдашней газеты отражает тот интерес и то нетерпение, с которым Париж ждал первого публичного появления «знаменитой вдовы». Репортёры, светские люди, хорошенькие женщины, артисты, осаждающие секретариат факультета естествознания и негодующие на то, что им не дали пригласительных билетов, руководствовались вовсе не сочувствием и не стремлением к образованию. Им было очень мало дела до «теории ионизации газов», и страдание Мари в этот жестокий для неё день представлялось их любопытству только как новая пикантность. Даже у скорби бывают снобы!
Первый раз в Сорбонне будет выступать женщина, одновременно и талантливый учёный, и безутешная вдова.
«Первые ряды, – отмечает один из журналистов, – выглядят как партер театра: много дам в вечерних туалетах, мужчины в цилиндрах...»
В полдень, когда Мари ещё стоит у могилы и разговаривает шёпотом с тем, кому она наследует сегодня, в аудитории, уже заполненной до отказа, перемешались полные невежды с крупными учёными, близкие друзья Мари и совсем чужие ей люди.
Час двадцать пять минут. Рокот голосов нарастает. Все шепчутся, перекидываются вопросами, вытягивают шеи, чтобы ничего не упустить. У всех одна мысль: с чего начнёт новый профессор, единственная женщина, когда-либо допущенная Сорбонной в среду своих учёных? Станет ли она благодарить министра просвещения, благодарить университет? Будет ли говорить о Пьере Кюри? Разумеется, да: обычай требует произнести хвалебную речь в адрес предшественника. Но в данном случае предшественник – муж, товарищ по работе...
Половина второго. Дверь в глубине аудитории отворяется, и под шквал аплодисментов мадам Кюри подходит к кафедре. Она делает кивок головой – этот сухой жест должен означать приветствие. Мари стоит, крепко сжав руками край длинного стола, уставленного приборами, и ждёт конца оваций. Они обрываются: какое-то неведомое волнующее чувство заставляет умолкнуть толпу, пришедшую полюбоваться зрелищем.
Мадам Кюри начала свой курс точно с той фразы, на которой его оставил Пьер Кюри.
Что трогательного могут заключать в себе эти холодные слова: «Когда стоишь лицом к лицу с успехами, достигнутыми физикой...»? Но слёзы навёртываются на глаза слушателей и текут по лицам.
Не понижая тона, Мари доводит до конца сухое изложение темы и уходит в маленькую дверь так же быстро, как вошла.
Но это испытание – только начало.
Мари Кюри надо победить предрассудки и доказать, что женщина может преподавать в Сорбонне и каждый год обновлять свой курс. Она должна руководить очень важной лабораторией; добиться строительства новой лаборатории, о которой всю жизнь мечтал Пьер Кюри и которой он так и не дождался; проводить собственные исследования...
Энергичная Мари Кюри справляется со всеми этими задачами, хотя кто-то пытался распускать слухи, будто в совместной работе супругов Кюри Мари была просто ассистенткой мужа.
В Мари жило упрямое стремление не давать рукам опускаться. Мари осуществляла это с какой-то отчаянной, безнадёжной храбростью.
25 февраля 1910 года умирает свёкор Мари. Теперь воспитание Ирен и Евы перешло в руки самой Мари. Девочек не крестили. Мари сознавала свою неспособность преподать им догмы, в которые уже не верит. В особенности она не хочет для них той боли, какую сама перенесла, потеряв веру. При этом Мари отличалась полной терпимостью и не раз говорила детям, что, если у них появится потребность в какой-нибудь религии, она предоставит им полную свободу.
Способности Мари очень разнообразны, она человек большой, разносторонней культуры, и дочери могут обсуждать с матерью всё, что их волнует: музыку, поэзию, театр... Еву восхищали в матери не только гений великой учёной, но также и благородство характера, красота и грациозность. Как-то Мари заявила дочерям:
«Если у вас есть справедливое дело, его надо выполнить, даже когда у вас имеется тысяча причин, мешающих это сделать».
Эту неутомимую труженицу преследует мысль о переутомлении, на которое обречены её дети. Ей кажется варварством запирать молодые существа в плохо вентилируемые классы, отнимать у них время на бесчисленные и бесплодные часы «сидения» в школе, не оставляя детям времени на обдумывание, осмысление выученного.
По её почину рождается проект своего рода образовательного кооператива, где крупные учёные применяют к своим детям новые методы образования.
Для десятка мальчиков и девочек открывается эра, полная возбуждающего интереса и занимательности, когда эти ребята ходят каждый день только на один урок, который им даёт кто-нибудь из лучших знатоков предмета. Мари внушает им свою любовь к науке и влечение к труду. Передаёт свои методы работы. Обладая виртуозной способностью считать в уме, она заставляет своих питомцев упражняться в устном счёте: «Надо добиваться делать это, никогда не ошибаясь», «залог успеха – не торопиться». Если кто-нибудь из её учеников конструирует электрическую батарею и при этом мусорит на столе, Мари, вся вспыхнув, накидывается: «Не говори мне, что уберёшь потом! Нельзя захламлять стол, когда собираешь прибор или ставишь опыт».
Два года длилось это увлекательное учение, над которым весело подсмеивались газеты:
«Это маленькое общество, едва умеющее читать и писать, – пишет один обозреватель, – имеет полное право пользоваться приборами, конструировать аппаратуру, проводить химические опыты... Сорбонна и дом на улице Кювье пока не взорвались, но надежда на это пока ещё не потеряна!»
Профессор, исследователь, директор лаборатории, Мари Кюри работает с огромным напряжением. Она продолжает преподавать в Севрской высшей нормальной школе. В Сорбонне, куда зачислена штатным профессором, она читает первый и в то время единственный в мире курс радиоактивности. Великие усилия!
Вскоре Мари задумывает издать курс своих лекций. В 1910 г. она выпускает свой основной труд «Руководство по радиоактивности».
Девятисот одиннадцати страниц едва хватило, чтобы свести воедино знания, приобретённые в этой области, начиная с того, ещё недавнего дня, когда супруги Кюри заявили об открытии радия.
Мари не поместила своего портрета в начале книги. На контртитуле – фотография мужа. Двумя годами ранее эта фотография украшала книгу в шестьсот страниц – «Труды Пьера Кюри», приведённые в порядок и отредактированные Мари.
