Однажды сотрудник "Аполлона", немецкий поэт и переводчик Иоганнес фон Гюнтер познакомился в гостях у Вячеслава Иванова с поэтессой Елизаветой Дмитриевой, весьма нелестно и колко отзывавшейся о таинственной Черубине. Провожая Дмитриеву домой, Гюнтер вдруг услышал: "Сказать вам? Я скажу, но вы должны об этом молчать. Я — Черубина де Габриак!"
Гюнтер был ошеломлен: "Что она сказала? Что она — Черубина де Габриак, в которую влюблены все русские поэты? Она лжет, чтобы придать себе значительности!"
Она не лгала. Окончательно разрушил легенду Михаил Кузмин, который и сообщил Маковскому номер телефона его прекрасной дамы. Встретившись с ней, редактор вспомнил — она приносила в журнал свои стихи, но эстет Маковский с обидным пренебрежением отнесся к скромной, некрасивой школьной учительнице и ее произведениям.
Тогда вмешался Макс Волошин. О его роли в рождении Черубины отлично сказала Марина Цветаева: "Жила-была молодая девушка, скромная школьная учительница Елизавета Ивановна Дмитриева... В этой школьной девушке жил нескромный, нешкольный жестокий дар... Максимилиан Волошин этому дару дал землю, то есть поприще, этой безымянной — имя этой обездоленной — судьбу. Как он это сделал? Прежде всего, он понял, что школьная учительница такая-то и ее стихи — кони, плащи, шпаги — не совпадают и не совпадут никогда. Как же быть? Во-первых и в главных: дать ей самой перед собой быть, и быть целиком. Освободить ее от этого среднего тела — физического и бытового... Дать ей быть ею! Той самой, что в стихах, душе дать другую плоть, дать ей тело этой души. Кто, какая женщина должна, по существу, писать эти стихи, по существу, эти стихи писала?.." Так явилась на свет поэтесса со странным именем, чарующей внешностью, трагической судьбой:
Одна брожу по всей вселенной,
С моим презреньем к жизни тленной,
С моею горькой красотой.
Царицей призрачного трона
Меня поставила судьба...
Венчает гордый выгиб лба
Червонных кос моих корона.
Но спят в угаснувших веках
Все те, что были бы любимы,
Как я, печалию томимы,
Как я, одни в своих мечтах.
И я умру в степях чужбины,
Не разомкнув проклятый круг.
К чему так нежны кисти рук,
Так тонко имя Черубины?
У нее не хватало сил, чтобы отстаивать свое несомненное дарование в рамках безжалостной реальности земной жизни. Привыкнув с детства быть жертвой насмешек, постоянно борясь с физической немощью /долгие годы она болела туберкулезом костей и легких/, Елизавета-Черубина чувствовала себя свободной только в том мире, куда не долетают грубые голоса...
Читаю тайно в их страницах
О ненамеченных границах,
О нерасцветших лепестках.
В ветвях лаврового куста
Я вижу прорезь черных крылий,
Я знаю чаши чистых лилий
И их греховные уста.
Люблю в наивных медуницах
Немую скорбь умерших фей,
И лик бесстыдных орхидей
Я ненавижу в светских лицах...
Максимилиан Волошин сочинил, придумал мистификацию с Черубиной ради того, чтобы проучить литературного сноба Маковского. Но история, начавшаяся как розыгрыш, все больше приобретала трагический оттенок.
