(Черубина де Габриак)
Серебряный век русской культуры был отмечен множеством блистательных талантов, но — бесконечно печален. Почему? Что это — предчувствие близких и страшных потрясений? Ощущение того, что на данном этапе культура достигла предела совершенства, за которым может следовать только разрушение? Рождение, жизнь, смерть — таков нескончаемый путь всего сущего в этом мире... Но прежде чем рухнуть в кровавое болото войн и революций, в мутный водоворот примитивных массовых развлечений, мир застыл — на несколько мгновений по мерке вечности — в необъяснимом равновесии, смеси чистоты и порока, аскетизма и чувственности — света и тьмы, если угодно. Вот только разделить их нельзя. Обреченно-прекрасный Серебряный век был подобен прощальному взгляду из Прошлого — в Будущее. Или уже можно говорить о Настоящем?..
Можно долго спорить о том, в чьей судьбе та эпоха отразилась наиболее полно. Но несомненно одним из воплощений души Серебряного века явилась женщина, которой не существовало — в физическом смысле этого слова. 1909 год. Август. Известный петербургский искусствовед и издатель Сергей Маковский занят созданием нового журнала "Аполлон". В один из дней он получает письмо — мелко исписанный листок бумаги с траурным обрезом. Неизвестная поэтесса предлагает "Аполлону" свои стихи. Изящный почерк, бумага, пропитанная пряными духами, засушенные цветы в конверте... Романтическая тайна...
Спустя много лег Маковский вспоминал: "Поэтесса как бы невольно проговаривалась о себе, о своей пленительной внешности, о своей участи, загадочной и печальной". В сочетании с прекрасными стихами это произвело впечатление. Вся редакция "Аполлона" — в том числе и поэт Николай Гумилев, с которым Маковский незадолго перед тем познакомился на выставке картин Николая Рериха, — безоговорочно решила печатать стихи неизвестной. Вскоре загадочная незнакомка позвонила Маковскому — и он услышал обворожительный голос...
Все просьбы о встрече она отвергала. Но постепенно из телефонных бесед и стихов ее облик и судьба прояснялись. Стало известно, что она — испанская аристократка, воспитывалась в монастыре, а теперь находится под надзором отца-деспота и монаха-иезуита, ее духовника.
Имя незнакомки звучало пленительной музыкой — Черубина де Габриак. Очень скоро Маковский оказался не одинок в своем увлечении. Но проницательный Иннокентий Анненский первый заподозрил неладное. "Если она так хороша, то почему прячет себя? — недоумевал умудренный годами поэт. — Нет, воля ваша, что-то в ней не то..." В чем именно заключалось это "не то", догадался Алексей Николаевич Толстой, который впоследствии писал: "В прямой, изысканной и приподнятой атмосфере "Аполлона" возникала поэтесса Черубина де Габриак. Ее никто не видел, знали лишь ее нежный и певучий голос по телефону. Ей посылали корректуры с золотым обрезом и корзины роз. Ее превосходные и волнующие стихи были смесью лжи, печали и чувственности..." Но память подсказывала Алексею Толстому, как он гостил перед тем в Коктебеле у Максимилиана Волошина и слушал там стихи других гостей: "Мне запомнилась одна строчка, которую через два месяца я услышал совсем в иной оправе стихов, окруженных фантастикой и тайной". По одной строчке он разгадал секрет Черубины. Но промолчал.
