В лунном зеленоватом сиянии стыли и искрились заснеженные скалы, напоминавшие воинов в остроконечных шлемах. Скалы стерегли подступы к «Тридесятому царству», а над ними полыхали звездные знаки. Синим светом светились таинственные три круга, символ Заповедной страны. Из глубин древней пещеры возникали фигуры, освещенные таинственным огнем огромных сверкающих кристаллов. Пылала золотым пламенем жертвенная чаша.
В этом мире, сотворенном прозрениями и кистью великого художника, происходили странные события, как будто выпадающие из реального времени и Пространства. На высоких башнях, стоящих на скалах, поднимались огненные тревожные «Цветы Тимура». Скрипели разрисованные колеса повозок, запряженных верблюдами, на горной тропе, вьющейся у самых снегов. Принцесса Вонь-Чень везла священные дары своему жениху, королю Тибета Сронцангампо. Статная женщина в китайских одеждах протянула ладонь, на которой горел язык пламени, так похожий на огонь той пылающей чаши, которую поднял мудрец в пещере среди светящихся кристаллов. Картина называлась «Агни-Йога». Жизнь и предназначение переплели воедино то, что возникало на полотнах художника, и то, что являлось несомненной реальностью его Пути.
В этой реальности были свои сказки, которые видела и слышала Та другая, без которой этот Путь художника не сложился бы. Без нее он не смог бы создать тот единственный и неповторимый мир своих полотен, в котором как бы воедино сплелись Прошлое, Настоящее и Будущее, обозначенные тремя кругами в пламени Сокровища Мира.
Та, которая осветила Путь великого художника, родилась в Петербурге и рано познала тот мир, где Прошлое, Настоящее и Будущее существовали одновременно. Нездешний Мир, нереальный и в тоже время реальный, приходил к ней обычно во сне. Потом как бы отрывался от этого сна и становился явью, похожей на видение. И ей порой казалось, что она и в тоже время не она когда-то проделала долгий путь через века и страны, память о которых, разбуженная кем-то таинственным и неощутимым, теперь оживала в ней.
Вот высокая фигура человека в белом возникает на фоне цветущей яблони в утреннем саду, потом постепенно размывается, как бы растворяясь в воздухе. И откуда-то из самых глубин ее существа поднимается воспоминание, что где-то далеко живет Учитель Света.
Однажды, когда девочка болела, она увидела двух людей, смуглолицых, в тюрбанах. Они присели на ее кровать, и один из них тянул из ее сердца серебряную нить, а другой наматывал ее на клубок.
Когда она уже была женой художника и матерью двух сыновей, появился тот Светлый Мальчик, который вновь напомнил ей об Учителе Света. «Комната начала наполняться, – записала она, – голубоватым, как бы ярким лунным светом. Все предметы, стоявшие за плотной зеркальной ширмой, стали видны, причем сама ширма, оставаясь плотной, приобрела прозрачность. От окна, находившегося на противоположной стороне, и на значительном расстоянии от моей постели, отделилась тонкая и светлая фигура Прекрасного Мальчика, лет девяти. В мягко светившемся белом одеянии с голубыми тенями в складках, большой широкий сегмент круга, тончайшего радужного Света, сиял над ним. Мальчик, как бы скользя по воздуху вдоль стены, приближался ко мне... Совершенно поражающи были Его глаза, огромные, глубокие в своей темной синеве и пристально смотревшие на меня. Когда мальчик придвинулся к моему изголовью и слегка склонился, чтобы лучше заглянуть мне в глаза, чувство нараставшей близости и любви перешло в экстаз острого сознания, что мое горе – Его горе и моя радость – Его радость, и волна всеобъемлющей любви к Нему и всему сущему залила мое существо. Блеснула мысль, что подобное состояние не может быть вмещено на земле, следовательно, это переходы в иное существование... Сколько времени продолжалось такое состояние, невозможно определить. Когда оно стало утихать, я открыла глаза, но уже все исчезло и комната была погружена почти в абсолютную тьму, за исключением небольшой щели между занавесками окна».[1]
