Правда заключается в том, что поэма написана в ту исключительную и всегда короткую пору, когда проносящийся революционный циклон производит бурю во всех морях – природы, жизни и искусства...»[24]
В связи с этим мне хотелось бы привести цитату из Живой Этики. «Иногда вы слышите, – написано там, – как бы вопли и гул голосов. Конечно, это отзвук слоев Тонкого мира».[25]
В 1921 г. другой выдающийся поэт А.Белый написал такие стихи:
Атомной, лопнувшею бомбой
На электронные струи,
Невоплощенной гекатомбой.[26]
В то время, когда были написаны эти строки преемник Кюри, Жолио-Кюри продолжал только исследовать явление радиоактивности. И еще никто, даже сам исследователь, не мог представить себе то страшное чем обрушится на мир расщепление атома, которое принесет гибель многим тысячам людей.
Наиболее ярко выраженный профетический характер носило творчество великого русского писателя Ф.М.Достоевского. «Он – пророк русской революции, – писал Н.А.Бердяев, – в самом бесспорном смысле этого слова. Революция совершилась по Достоевскому. Он раскрыл ее идейные основы, ее внутреннюю диалектику и дал ее образ. Он из глубин духа, из внутренних процессов постиг характер русской революции, а не из внешних событий окружающей его эмпирической действительности».[27]
Опережающе-профетическое знание и образная целостность в постижении сложнейших энергетических процессов, идущих в мироздании, давали подлинному искусству неоспоримые преимущества и перед экспериментальной наукой, и перед религией, скованной прочным панцирем многовековых традиционных представлений.
III. «Контакт художника с высшими мирами»
Художник не должен изображать иной мир, как подобие нашего. Через наш плотный мир он показывает то невидимое, которое в произведении подлинного искусства как бы просвечивает через нашу плотную материю, освещая ее изнутри таинственным неуловимым светом инобытия. Подлинный художник дает возможность увидеть или почувствовать такой свет, свет тайны и духотворения, в земных плотных образах, созданных им.
Этот отблеск нельзя ощутить или измерить земной мерой, ибо его измерение иное. Именно он придает земным художественным формам то призрачно-мягкое очарование, ту восхищающую нас неповторимость и ту магнетическую притягательность, которые присущи произведениям истинного искусства. Николай Константинович Рерих был одним из тех великих художников, в произведениях которого этот свет инобытия как бы создавал из форм нашего плотного мира тот непостижимый мир, где было все как у нас и все по-другому. Леонид Андреев, один из интуитивных и тонких писателей нашего века, заметил эту особенность рериховского искусства и сумел найти соответствующие для нее пластические слова. «Что же сказать о человеке, который среди видимого открывает невидимое и дарит людям не продолжение старого, а совсем новый, прекрасный мир? Целый новый мир! Да, он существует, этот прекрасный мир, эта держава Рериха, коей он единственный царь и повелитель, не занесенный ни на какие карты, он действительно существует не менее, чем Орловская губерния или королевство Испанское. И туда можно ездить, как ездят люди за границу, чтобы потом долго рассказывать о его богатстве и красоте и особенно, красоте, о его людях, о его страхах, радостях и страданиях, о небесах, облаках и молитвах. Там есть восходы и закаты другие, чем наши, но не менее прекрасные. Там есть и жизнь и смерть, святые и воины, мир и война – там есть даже пожары с их чудовищным отражением в смятенных облаках, там есть море и ладьи... Нет, не наше море и не наши ладьи. Такого мудрого и глубокого моря не знает земная география. И, забываясь, можно по-смертному позавидовать тому рериховскому человеку, что сидит на высоком берегу и видит-видит такой прекрасный мир, мудрый, преображенный, прозрачно-светлый и примиренный, поднятый на высоту сверхчеловеческих очей».[28] В этом очерке Андреев размышлял о рериховских нездешних берегах, о попытке художника сказать о небесном земным языком и о многом другом, но всегда связанном с ощущением мира иного. И этот мир как бы одухотворял полотна Рериха другим более высоким измерением, иной более высокой энергетикой. Леонид Андреев писал о дореволюционном цикле картин художника. Но в более поздних произведениях Николая Константиновича феномен «Державы Рериха» раскрылся еще с большей силой, с большей, проникающей эти полотна, глубиной.
