Земной человеческий прототип Диотимы с течением времени погрузился в сумерки истории, и последующие поколения вообще стали сомневаться в реальном существовании Диотимы и считали её идеальным образом философской мудрости Платона.
Имя Диотимы — женщины-философа, увенчанное фиалками, окропленными росой на утреннем рассвете, вошло в культуру и историю человечества, как божественно-чистое и как самое гармоничное воплощение возвышенного добра и духовной мудрости или как неопознанный античный художественный образ, где из прекрасных очертаний тела сияет ещё несравненно более прекрасная душа.
Поэтому понятно, что поэты (например, Гельдерлин), философы-неоплатоники и особенно романтики-мечтатели, искатели голубого цветка и многие другие давали своим возлюбленным или музам, зовущим к вершинам духа, имя бессмертной Диотимы.
Сократ когда-то слышал из уст возвышенной Диотимы пророчески вдохновенную речь о метафизике любви и вот в “Пире”, в философских и других культурных кружках делали попытки воспроизвести эту речь диалектически (точно так, как Менекен речь Аспазии). С духовной чуткостью и увлечением Диотима высказывает свои бессмертные высказывания о любви, о бесконечной душевной тоске по вечно Прекрасному и о глубоком проникновении в эту чистую девственную Красоту. Даже мудрость, которая для неё является одним из самых возвышенных благ, есть любовь к Красоте - так Высшая Красота вплетается у неё в категорию ценностей.
“Кто хочет избрать верный путь <в постижении прекрасного (любви?)>, должен начать с устремления к прекрасным телам в молодости... Он полюбит сначала одно какое-то тело и родит в нём прекрасные мысли, а потом поймёт, что красота одного тела родственна красоте любого другого... Нелепо думать, будто красота у всех тел не одна и та же. После этого он начнёт ценить красоту души выше, чем красоту тела... <и> невольно постигнет красоту нравов и обычаев и, увидев, что всё это прекрасное родственно между собою, будет считать красоту тела чем-то ничтожным. От нравов он должен перейти к наукам, чтобы увидеть красоту наук и, стремясь к красоте уже во всём её многообразии, не быть больше ничтожным и жалким рабом чьей-либо привлекательности..., а повернуть к открытому морю красоты и, созерцая его в неуклонном стремлении к мудрости, обильно рождать великолепные речи и мысли, пока наконец, набравшись тут сил и усовершенствовавшись, он не узрит того единственного знания, которое касается прекрасного...
И в созерцании прекрасного самого по себе только и может жить человек, его увидевший. Если кому-нибудь довелось увидеть прекрасное само по себе прозрачным, чистым, беспримесным, не обременённым человеческой плотью, красками и всяким другим бренным вздором, если бы это божественное прекрасное можно было увидеть во всём его единообразии? Неужели ты думаешь, что человек, устремивший к нему взор, подобающим образом его созерцающий и с ним неразлучный, может жить жалкой жизнью?... Лишь созерцая прекрасное тем, чем его и надлежит созерцать, он сумеет родить не призраки добродетели, а добродетель истинную, потому что постигает он истину, а не призрак. А кто родил и вскормил истинную добродетель, тому достаётся в удел любовь богов, и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он”.
На земле есть Индивидуальности, которым открылась эта вечная красота Мы лишь можем преклонить голову перед их героической жизнью ибо каждый их вздох был “дерзанием к красоте”.
